ГЛАВА ТРЕТЬЯ - Саша Соколов Школа для дураков

^ ГЛАВА ТРЕТЬЯ. САВЛ


Но Вета не слышит. В ночь твоего прихода в Край Одинокого Козодоя

тридцатилетняя учительница нашей школы Вета Аркадьевна, строгая учительница

по ботанике, биологии, анатомии, танцует в лучшем ресторане города и пьет

вино с каким-то молодым, да, молодым сравнительно человеком, веселым, умным

и щедрым. Скоро музыка кончится -- пьяные скрипачи и барабанщики, пианисты и

трубачи покинут эстраду. Ресторан с приглушенными огнями рассчитает

последних гостей, и тот сравнительно молодой человек, которого ты никогда в

жизни не видел и не увидишь, увезет твою Вету к себе на квартиру и там

сделает с ней все, что захочет. Не продолжай, я уже понял, я знаю, там, на

квартире, он поцелует ей руку и потом сразу проводит домой, и утром она

приедет сюда на дачу, и мы сможем увидеться, я знаю: мы увидимся с ней

завтра. Нет, не так, ты, наверное, ничего не понимаешь или притворяешься,

или ты просто трус, ты боишься думать о том, что случится с твоей Ветой там,

на квартире человека, которого ты никогда не увидишь, а ведь тебе, конечно,

хотелось бы взглянуть на него, разве я говорю неправду? Ясное дело, мне

хотелось бы познакомиться с ним, мы пошли бы куда-нибудь все вместе, втроем:

Вета, он и я, в какой-нибудь парк города, в старый городской парк с чертовым

колесом, мы бы катались, и беседовали, все-таки интересно, я говорю:

интересно, нам было бы интересно втроем. Но может быть тот человек не такой

умный, как ты рассказываешь, и тогда было бы не так интересно, и мы бы зря

потратили вечер, был бы неудачный вечер, только и всего, вот и все, но по

крайней мере Вета поняла бы, что со мной гораздо интереснее, чем с ним, и

никогда больше не встречалась бы с ним, а в ночь моего прихода в Край

Одинокого Козодоя всегда выходила бы на мой зов: Вета Вета Вета это я ученик

специальной школы такой-то выходи я люблю тебя, -- как раньше. Поверь мне:

она всегда выходила на мой зов, и мы до утра бывали вместе у нее в мансарде,

а после, когда начинало светать, я осторожно, чтобы не разбудить Аркадия

Аркадьевича, спускался в сад по наружной винтовой лестнице и возвращался

домой. Знаешь, перед тем, как уйти, я обычно гладил ее простую собаку, и

вообще немного играл с ней, чтобы она не забывала меня. Это ерунда, зачем ты

придумываешь всю эту ерунду, наша учительница Вета Аркадьевна никогда не

выходила на твой зов, и ты ни разу не был у нее в мансарде -- ни днем, ни

ночью. Ведь я слежу за каждым твоим шагом -- так советовал мне доктор Заузе.

Когда нас выписывали о т т у д а, он советовал: если вы заметите, что тот,

кого вы называете о н, и кто живет и учится вместе с вами, уходит

куда-нибудь, стараясь быть незамеченным, или просто убегает, следуйте за

ним, постарайтесь не упускать его из виду, по возможности будьте ближе к

нему, как можно ближе, ищите случай приблизиться к нему настолько, чтобы

почти слиться с ним в общем деле, в общем поступке, сделайте так, чтобы

однажды -- такой момент непременно настанет -- навсегда соединиться с ним в

одно целое, единое существо с неделимыми мыслями и стремлениями, привычками

и вкусами. Только в таком случае, -- утверждал Заузе, -- вы обретете покой и

волю. И вот я, куда бы ты ни пошел, следовал за тобой, и время от времени

мне удавалось слиться с тобой в общем поступке, но ты сразу прогонял меня,

как только замечал это, и мне опять становилось тревожно, даже страшно. Я

боялся и боюсь вообще многого, лишь стараюсь не подавать вида, и мне

кажется, ты боишься не меньше моего. Вот, например, ты боишься, вдруг я

стану рассказывать тебе правду о том, что делал с твоей Ветой в ночь твоего

прихода тот сравнительно молодой человек у себя на квартире. Но я все-таки

расскажу об этом, потому что не люблю тебя за то, что ты не хочешь слиться

со мной в общем поступке, как советовал доктор. Я расскажу тебе и о том, как

и что делали другие молодые и немолодые люди с твоей Ветой у себя на

квартирах и в гостиничных номерах в те ночи, когда ты спал на даче отца

твоего или же в городе, или т а м, после вечерних уколов. Но прежде я должен

убедить тебя в том, что ты никогда не был в мансарде акатовской дачи, хотя и

убегал поздними вечерами в Край Козодоя. Ты смотрел на освещенные окна

особняка через щели в заборе и мечтал войт в парк, прошагать по дорожке --

от калитки к парадному крыльцу, я понимаю тебя, прошагать по дорожке, легко,

непринужденно, а шагая, поддеть ногой две или три прошлогодние шишки,

сорвать цветок на клумбе, понюхать его, постоять у беседки -- просто так,

оглядывая все кругом с легким прищуром всепонимающих глубоких глаз, затем

постоять под высоким деревом, где скворечник, послушать птиц -- о, я хорошо

понимаю тебя, я сам с удовольствием сделал бы то же самое и даже больше:

шагая по дорожке акатовского сада (или парка -- никто не знает, как лучше

называть их участок, и всякий называет как кому вздумается), я поиграл бы с

их прекрасной простой собакой и постучал бы в парадную дверь: тук-тук; но

сейчас я признаюсь тебе: я, как, впрочем, и ты, -- мы боимся этой большой

собаки. А если бы мы не боялись ее, если бы, предположим, ее вообще не было,

-- разве мы смогли бы позволить себе все это, разве только из-за собаки мы

не можем постучать в дверь? -- вот мой вопрос к тебе, я хотел бы поговорить

об этом еще немного, меня страшно занимает эта тема. Мне кажется, ты снова

притворяешься, неужели все это так интересно, ты заговариваешь мне зубы, ты

не желаешь, чтобы я рассказал тебе всю правду о Вете, о том, что делали с

ней в своих квартирах и номерах те молодые люди, которых ты никогда не

увидишь ну почему скажи мне наконец почему ты или почему я почему мы боимся

говорить про это друг другу или каждый себе во всем этом так много правды

почему почему почему да много знаешь но знаешь если не знаю я же. ничего и

ты ничего мы ничего про это не знаем мы пока или уже не знаем что ты можешь

рассказать мне или себе если у тебя как и у меня не было ни одной женщины мы

не знаем как это вообще как бывает мы только догадываемся мы можем

догадываться мы только читали только слышали от других но и другие тоже

толком ничего не знают мы однажды спросили у Павла Петровича были ли у него

женщины дело происходило у нас в школе там в конце коридора за узкой дверью

где всегда пахнет куревом и хлоркой да в уборной да в туалете Савл Петрович

курил он сидел на подоконнике то была перемена нет после уроков я остался

после уроков делать уроки на завтра нет нас оставили после уроков делать

уроки на завтра по математике плохо учимся маме сказали особенно по

математике очень трудно устаешь очень болезненно нехорошо какие-то задачи

почему-то слишком много задают уроков надо чертить и думать слишком

заставляют Савл Петрович зачем-то мучают примерами говорят будто кто-то из

нас когда закончит школу пойдет в институт и станет кто-то из нас некоторые

из нас часть из нас кое-кто из нас инженерами а мы не верим ничего подобного

не случится ибо Савл Петрович вы же сами догадыветесь вы и другие учителя мы

никогда не станем никакими инженерами потому что мы все ужасные дураки разве

не так разве эта школа не специальная то есть не специально для нас зачем вы

обманываете нас с этими самыми инженерами кому это все нужно но дорогой Савл

Петрович даже если бы мы и стали вдруг инженерами то не надо нет не следует

не согласен я заявил бы в комиссию не желаю быть инженером я стану продавать

на улице цветы и открытки и петушков на палочке или научусь тачать сапоги

выпиливать лобзиком по фанере но не соглашусь работать инженером пока у нас

не образуется самая главная самая большая комиссия которая разберется со

временем не так ли Савл Петрович у нас непорядок со временем и есть ли смысл

заниматься каким-то серьезным делом например чертить чертежи черными

чернилами когда со временем не очень хорошо то есть совсем неважно очень

странно и глупо вы же знаете сами вы и другие учителя.

Савл Петрович сидел на подоконнике и курил. Босые ступни ног его

покоились на радиаторе парового отопления или, как еще называют этот прибор,

на батарее. За окном была осень, и если бы окно не замазали специальной

белой краской, мы могли бы увидеть часть улицы, вдоль нее дул умеренный

северо-западный ветер. По ветру летели листья, лужи морщились, прохожие,

мечтая превратиться в птиц, старательно торопились домой, чтобы при встрече

с соседями поговорить о дурной погоде. Короче -- была обычная осень,

середина ее, когда на школьный двор уже привезли и выгрузили из машин уголь,

и старый человек, наш истопник и сторож, которого никто из нас не звал по

имени, так как никто из нас не знал этого имени, поскольку узнавать и

помнить это имя не имело смысла, потому что наш истопник ни за что не

услышал бы и не отозвался на это имя, поскольку был глухой и немой, -- и вот

он уже затопил котлы. В школе стало теплее, хотя от полов, как замечали,

ежась и поводя плечами, некоторые учителя, по-прежнему несло, и -- думается

-- Савл Петрович правильно делал, что заходил иногда в уборную погреть босые

ступни ног своих. Он мог бы греть их и в учительской, и в классе во время

уроков, но, по-видимому, не хотел делать этого слишком на виду, на людях, он

все-таки был немного застенчив, учитель Норвегов. Пожалуй. Он сидел на

подоконнике спиной к закрашенному стеклу, а лицом к кабинкам. Босые ступни

ног его стояли на радиаторе и колени были высоко подняты, так что учитель

мог удобно опереть на них подбородок. И вот мы посмотрели на него, сидящего

таким образом, сбоку, в профиль: издательский знак, экслибрис, серия книга

за книгой, силуэт юноши, сидящего на траве или на голой земле с книгой в

руках, темный юноша на фоне белой зари, мечтательно, юноша, мечтающий стать

инженером, юноша-инженер, если угодно, кудрявый, довольно кудрявый, книга за

книгой, читает книгу за книгой на фоне, бесплатно, экслибрис, за счет

издательства, один и тот же, все книги подряд, очень начитан, он очень

начитан, ваш мальчик -- нашей доброй любимой матери -- Водокачка,

учительница по предметам литература и русский язык письменно и устно, маме

сказала, даже слишком, мы бы не рекомендовали все подряд, особенно западных

классиков, отвлекает, перегрузка воображения, дерзит, заприте на ключ, не

больше пятидесяти страниц в день, для среднего школьного возраста, Мальчик

из Уржума, Детство Темы, Детство, Дом на горе, Витя Малеев, и вот это: жизнь

дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы. И еще: бороться и

искать, найти и не сдаваться, вперед, заре навстречу, товарищи в борьбе,

штыками и картечью проложим путь себе -- песни русских революций и

гражданских войн, вихри враждебные, во саду ли, как у наших у ворот, ах, вы

сени, и потом мы рекомендовали бы занятия музыкой, на любом инструменте,

умеренно, терапия, чтобы не было мучительно больно, а то, знаете, время

становления, такой возраст, ну да, баян, ну да, аккордеон, скрипка,

фортепьяно, скорее даже форте, чем пьяно, начали: и-и-и баркаролла три

четверти бемоль скрипичный ключ не путать с грибом скрипица полуядовит

отваривать и-и-и под стук вагонных на станцию которая по той же ветке что

и-и-и по Вете ветлы сонных пассажиров тревожа плачешь в вагоне от любви от

ненужностей жизни мама за окнами дождь неужели мы должны ехать в такую

слякоть да дорогой немного музыки не повредит тебе мы же договорились

маэстро будет сегодня ждать неудобно, воскресенье, потом зайдем к бабушке.

Станция, кусты, полдень, очень сыро. Впрочем, вот и зима: платформа

заснежена, снег сухой, рассыпчатый и искристый. Мимо рынка. Нет, прежде

виадук с обледенелыми скрипучими ступенями. Скрипучими, мама. Осторожно,

путь наверх и-и-и когда увидишь внизу проходящий состав исписанный мелом

товарный или чистый с накрахмаленными воротничками штор курьерский

постарайся не смотреть иначе закружится голова и ты упадешь раскинув руки

ничком или навзничь и участливые прохожие не успевшие обратиться в птиц

окружат тело твое и кто-то приподнимет голову твою и станет бить по щекам

бедный мальчик наверное у него сердце нет это авитаминоз б о л е к р о в и е

женщина в крестьянском платке торговка корзины подержите аккордеон а мама

где его мама он наверное один занимается музыкой смотрите у него на голове

кровь он конечно один боже что с ним ничего он сейчас я сейчас Вета я один я

прошу простить меня твой мальчик твой ласковый ученик засмотрелся на

товарный исписанный мелом состав его исписали комиссии но через годы через

расстояния твой робкий такой-то придет к тебе преодолевая метели бьющие в

человека кинжальным огнем серебра и сыграет на баркаролле неистовый чардаш и

да поможет нам бог не сойти с ума от испепеляющей внешкольной страсти

тук-тук здравствуйте Вета Аркадьевна и-и-и вот хризантемы пусть отцвели

увяли пусть но то что случится окупит все сполна когда это будет? Лет

десять, возможно. Ей -- сорок, она еще молода, летом живет на даче, много

купается -- и настольный теннис, пинг-понг. А мне, а мне? Сейчас мы

подсчитаем. Мне -- столько-то, я давно закончил спецшколу, институт и стал

инженером. У меня много друзей, я совершенно здоров и коплю деньги на машину

-- нет, уже купил, накопил и купил, сберкасса, сберкасса, пользуйтесь. Да,

вот именно, ты давно инженер и читаешь книгу за книгой, сидя целыми днями на

траве. Много книг. Ты стал очень умным, и приходит день, когда ты понимаешь,

что медлить больше нельзя. Ты поднимаешься с травы, отряхиваешь брюки -- они

прекрасно отглажены -- потом наклоняешься, собираешь все книги в стопку и

несешь в машину. Там, в машине, лежит пиджак, хороший и синий. И ты

надеваешь его. Затем ты осматриваешь себя. Ты высокого роста, гораздо выше,

чем теперь, примерно на столько-то сяку. Кроме того, ты широк в плечах, а

лицом почти красив. Именно п о ч т и, потому что некоторые женщины не любят

слишком красивых мужчин, не так ли? У тебя прямой нос, синие глаза с

поволокой, упрямый волевой подбородок и крепко сжатые губы. Что касается

лба, то он необыкновенно высок, как, впрочем, и сейчас, и на него густыми

прядями ниспадают темные волосы. Лицом чист, бороду бреешь. Осмотрев себя,

ты садишься за руль, хлопаешь дверцей и покидаешь те травянистые места, где

столь долго читал книги. Теперь ты едешь прямо к ее дому. А хризантемы! ведь

нужно же купить их, нужно куда-то заехать, купить на рынке. Но у меня с

собой ни сентаво, нужно попросить у матери: мама, дело в том, что у нас в

классе умерла девочка, нет, конечно, не прямо в классе, она умерла дома, она

долго болела, несколько лет, и совсем не ходила на занятия, никто из

учеников даже не видел ее, только на фотографии, она просто числилась, у нее

был менингит, как у многих, так вот, она умерла, да, ужасно, мама, ужасно,

как у многих, так вот, она умерла и ее следует похоронить, нет, естественно,

нет, мама, ты права, у нее есть свои собственные родители, никто никого не

может заставить хоронить чужих детей, я говорю просто так: ее следует

похоронить, но без цветов не принято, неудобно, помнишь, даже у Савла

Петровича, которого так не любили учителя и родительский комитет, даже у

него было много цветов, и вот наш класс решил собрать на венок этой девочке,

по нескольку рублей с человека, вернее так: кто живет с мамой и папой, с тех

по десять рублей, а кто только с мамой или только с папой, с тех по пять,

значит, с меня десять, дай мне, пожалуйста, скорее, меня ждет машина. Какая

машина? -- спросит мама. И тогда я отвечу: понимаешь, так получилось, что я

купил машину, заплатил недорого, да и топришлось залезть в долги. В какие

долги, -- всплеснет мама руками, -- откуда у тебя вообще деньги! И подбежит

к окну, чтобы посмотреть во двор, где будет стоять мой автомобиль. Видишь

ли, спокойно отвечу я, пока я сидел на траве и читал книгу за книгой, мои

обстоятельства сложились таким образом, что мне удалось закончить школу, а

потом институт, извини, пожалуйста, мама, не знаю, отчего, но мне казалось,

для тебя будет приятным сюрпризом, .если я скажу об этом не сразу, а

как-нибудь позже, время спустя, и вот время спустилось, и я сообщаю: да, я

стал инженером, мама, и моя машина ждет меня. Так сколько же прошло, --

скажет мать, -- разве не ты еще сегодня утром уходил с портфелем в свою

школу, и разве не сегодня я провожала тебя и бежала за тобой по лестнице

почти до первого этажа, чтобы сунуть бутерброды в карман пальто, а ты прыгал

через три ступеньки и кричал, что не голоден, и что если я буду приставать к

тебе с бутербродами, ты зашьешь себе рот суровой ниткой, -- разве все это

случилось не сегодня? -- удивится наша бедная мать. А мы, что мы ответим

нашей бедной матери? Надо сказать ей так: увы, мама, увы. Верно, здесь

необходимо употребить полузабытое слово у в ы. Увы, мама, день, когда ты

хотела положить бутерброды в карман моего пальто, а я отказывался, потому

что был не совсем здоров, -- тот день давно миновал, теперь я стал

инженером, и машина ждет меня. Тогда наша мать расплачется: как летят годы,

скажет, как быстро взрослеют дети, не успеешь оглянуться, а сын уж инженер,

кто бы мог подумать: мой сын такой-то -- инженер! А после она успокоится,

сядет на табуретку, и зеленые глаза ее посуровеют, и морщины, особенно две

глубокие вертикальные морщины, вырезанные у самого рта, станут еще глубже и

она спросит: зачем ты обманывешь меня, ты только что просил деньги на венок

девочке, с которой учился в одном классе, а теперь утверждаешь, будто давно

закончил школу и даже институт, разве можно быть инженером и школьником

одновременно. А кроме того, строго заметит мама, никакой машины во дворе

нет, не считая той мусорной, что стоит у помойки, ты все придумал, никакая

машина не ждет тебя. Дорогая мама, я не знаю, можно ли быть инженером и

школьником вместе, может, кому-то и нельзя, кто-то не может, кому-то не

дано, но я, выбравший свободу, одну из ее форм, я волен поступать как хочу и

являться кем угодно вместе и порознь, неужели ты не понимаешь этого? а если

не веришь мне, то спроси у Савла Петровича, и хотя его давно нет с нами, он

все объяснит тебе: у нас плохо со временем -- вот что скажет географ,

человек пятой пригородной зоны. А насчет машины -- не беспокойся, я немного

пофантазировал, ее действительно нет и никогда не будет, но зато всегда с

семи до восьми утра -- всякий день и всякий год -- в шторм и в ведро -- в

нашем дворе у помойки будет стоять грузовик мусорного треста, клопообразный,

зеленый как муха. А девочка, -- поинтересуется мама, -- девочка

действительно умерла? Не знаю, -- должен ответить ты, -- про девочку я

ничего не знаю. Затем ты должен быстро пройти в прихожую, где на вешалке

висят пальто, куртки и шляпы твоих родственников -- не бойся этих вещей, они

пустые, в них никто не одет -- и висит твое пальто. Надень его, надень шапку

твою и распахни дверь на лестницу. Беги из дома отца твоего и не

оглядывайся, ибо, оглянувшись, узришь ты горе в глазах матери твоей, и

горько станет тебе, бегущему по мерзлой земле во вторую школьную смену.

Бегущий во вторую смену, ты и сегодня не сделал уроков, но будучи спрошен с

пристрастием, отчего так случилось, глядя за окно на гаснущую зарю -- фонари

города зажглись и болтаются над улицами, как немые, с вырванными языками,

колокола -- отвечай любому учителю с достоинством и не смущаясь. Отвечай:

считая себя ревностным участником энтомологического конкурса, объявленного

нашей уважаемой Академией, я отдаю мой досуг коллекционированию редких и

полуредких бабочек. Ну и что же, возразит тебе педагог. Смею надеяться,

продолжаешь ты, что моя коллекция представит в будущем немалый научный

интерес, отчего, не страшась ни материальных, ни временных затрат, я полагаю

своим долгом пополнять ее новыми уникальными экземплярами: так не

спрашивайте же, почему я не сделал уроков. О каких бабочках может идти речь

зимой, притворно удивляется педагог, вы что -- с ума сошли? И возражаешь с

полным достоинством: зимой речь может идти о зимних бабочках, называемых

снежными, я ловлю их за городом -- в лесу и в поле, преимущественно по

утрам, -- на второй поставленный вами вопрос отвечаю: факт моего

сумасшествия ни у кого не вызывает сомнения, иначе меня не держали бы в этой

проклятой школе вместе с другими такими же дураками. Вы дерзите, мне

придется говорить с вашими родителями. На что должен последовать ответ: вы

вправе говорить с кем угодно, в том числе и с моими родителями, только не

высказывайте никому своих сомнений относительно зимних бабочек, вас подымут

на смех и заставят учиться здесь вместе с нами: зимних бабочек не меньше,

чем летних, запомните это. Теперь сложить все свои фолианты и рукописные

труды в портфель и медленно, усталой походкой стареющего ученого-энтомолога,

покашливая, покинуть аудиторию.

Я знаю: ты, как и я, -- мы никогда не любили школу, особенно с того

дня, когда наш директор Николай Горимиро-_вич Перилло ввел тапочную систему.

Так, если ты не запамятовал, назывался порядок, при котором ученики были

обязаны приносить с собою тапочки, причем нести их следовало не просто в

руках и не в портфелях, а в специально сшитых матерчатых мешочках. Верно, в

белых мешочках с лямочками, и на каждом мешочке китайской тушью была

написана фамилия ученика, кому принадлежал мешочек. Требовалось писать,

скажем: у ч е н и к т а к о й - т о, 5 "у" к л а с с, и обязательно ниже, но

более крупными буквами: т а п о ч к и. И еще ниже, но еще более крупно: с п

е ц ш к о л а. Ну как же, я хорошо помню то время, оно началось сразу, в

один из дней. К нам в класс во время урока пришел Н. Г. Перилло, он пришел

угрюмо. Он всегда приходил угрюмо, потому что, как объяснял нам отец,

зарплата у директора была небольшая, а пил он много. Перилло жил в

одноэтажном флигеле, который стоял во дворе школы, и если хочешь, я опишу

тебе и флигель, и двор. Опиши только двор, флигель я помню. Нашу школу из

красного кирпича окружал забор из такого же кирпича. От ворот к парадному

подъезду шла асфальтированная аллея -- по сторонам ее росли какие-то

деревья, и были клумбы с цветами. Перед фасадом ты мог видеть некоторые

скульптуры: в центре -- два небольших меловых старика, один в кепке, а

другой в военной фуражке. Старики стояли спиной к школе, а лицом к тебе,

бегущему по аллее во вторую смену, и у того и другого одна из рук была

вытянута вперед, словно они указывали на что-то важное, происходившее там,

на каменистом пустыре перед школой, где нас заставляли раз в месяц бегать

укрепляющие кроссы. По левую сторону от стариков коротала время скульптура

девочки с небольшой ланью. И девочка, и лань тоже светились бело, как чистый

мел, и тоже глядели на пустырь. А по правую сторону от стариков стоял

мальчик-горнист, и он хотел бы играть на горне, он умел играть, он мог бы

играть все, даже внешкольный чардаш, но беда в том, что горна у него не

было, горн выбили у него из рук, вернее, белый гипсовый горн разбился при

перевозке, и у мальчика из губ торчал лишь стержень горна, кусок ржавой

проволоки. Разреши мне поправить тебя, насколько я помню, белая девочка

действительно стояла во дворе школы, но то была девочка не с ланью, а с

собакой, меловая девочка с простой собакой; когда мы ехали на велосипеде из

пункта А в пункт Б, эта девочка в коротком платье и с одуванчиком в волосах

шла купаться; ты говоришь, что меловая девочка у нас перед школой стоит

(стояла) и смотрит (смотрела) на пустырь, где мы бегаем (бегали) укрепляющие

кроссы, а я говорю тебе: она смотрит на пруд, где скоро станет купаться. Ты

говоришь: она гладит лань, а я говорю тебе: эта девочка гладит свою простую

собаку. И про белого мальчика ты рассказал неправду: он не стоит и не играет

на горне, и хотя у него изо рта торчит какая-то железка, он не умеет играть

на горне, я не знаю, что это за железка, возможно, это игла, которой он

зашивает себе рот, дабы не есть бутербродов матери своей, завернутых в

газеты отца своего. Но главное в следующем: я утверждаю, что белый мальчик

не стоит, а сидит -- это темный мальчик, сидящий на фоне белой зари, книга

за книгой, на траве, это мальчик-инженер, которого ждет машина, и он сидит

на своем постаменте точно так же, как Савл Петрович -- на подоконнике в

уборной, грея ступни ног, когда мы идем и входим разгневанно, неся в

портфелях наших энтомологические заметки, планы преобразования времени,

разноцветные сачки для ловли снежных бабочек, причем длинные, почти

двухметровые древки этих прекрасных снастей торчат из портфелей и задевают

углы и самодовольные портреты ученых на стенах. Мы входим разгневанно:

дорогой Савл Петрович, в нашей ужасной школе стало невозможно учиться, много

задают на дом, учителя почти все дураки, они ничуть не умнее нас, понимаете,

надо что-то делать, необходим какой-то решительный шаг -- может быть, письма

туда и сюда, может быть -- бойкоты и голодовки, баррикады и барракуды,

барабаны и тамбурины, сожжение журналов и дневников, аутодафе в масштабе

всех специальных школ мира, взгляните, вот, в наших портфелях -- сачки для

ловли бабочек. Мы отломаем древки от собственно сачков, поймаем всех

по-настоящему глупых и наденем эти сачки им на головы на манер шутовских

колпаков, а древками будем бить по их ненавистным лицам. Мы устроим

грандиозную массовую гражданскую казнь, и пусть все те, кто так долго мучил

нас в наших идиотских спецшколах, сами бегают укрепляющие кроссы на

каменистых пустырях и сами решают задачи про велосипедистов, а мы, бывшие

ученики, освобожденные от чернильного и мелового рабства, мы сядем на свои

дачные велосипеды и помчимся по шоссе и проселкам, то и дело приветствуя на

ходу знакомых девчонок в коротких юбочках, девчонок с простыми собаками, мы

станем загородными велосипедистами пунктов А, Б, В, и пусть те проклятые

дураки, дураки проклятые решают задачи про нас и за нас, велосипедистов. Мы

будем велосипедистами и почтальонами, как Михеев (Медведев) , или как тот,

кого вы, Савл Петрович, называете Насылающим. Мы все, бывшие идиоты, станем

Насылающими, и это будет прекрасно. Помните, вы когда-то спрашивали нас,

верим ли мы в этого человека, а мы говорили, что не знаем, что и думать по

этому поводу, но теперь, когда испепеляющее лето сменилось промозглой

осенью, и прохожие, спрятав головы в воротники, мечтают обратиться в птиц,

теперь мы спешим заявить вам лично, дорогой Савл Петрович, и всем другим

прогрессивным педагогам, что не сомневаемся в существовании Насылающего, как

не сомневаемся, что грядущее, полное велосипедов и велонасылающих, --

грядет. И отсюда, из нашей отвратительной мужской уборной с испачканными

окнами и никогда не просыхающими полами, мы кричим сегодня на весь белый

свет: да здравствует Насылающий Ветер! Разгневанно.

Между тем наш худой и босоногий учитель Савл сидит на подоконнике и

растроганно смотрит на нас, орущих эту величайшую из ораторий, и когда

последнее эхо ее прокатится по пустым, но еще вонючим после занятий классам

и коридорам и улетит на осенние улицы, учитель Савл достанет из нагрудного

кармана ковбойки маленькие ножницы, пострижет ногти на ногах, посмотрит на

двери кабинок, исписанные хулиганскими словами и изрисованные дурацкими

рисунками, и: как много неприличного, -- скажет, -- сколь некрасиво у нас в

уборной, о боже, -- заметит, -- как бедны наши чувства к женщине, как

циничны мы, люди спецшколы. Ужели не подберем слов высоких, сильных и нежных

взамен этих -- чужих и мерзких. О люди, учители и ученики, как неразумны и

грязны вы в помыслах своих и поступках! Но мы ли виновны в идиотизме и

животной похоти наших, наши ли руки исписали двери кабинок? Нет, нет! --

закричит, -- мы только слабые и немощные слуги и неслухи директора нашего

Коли Перилло, и это он попустил нам разврат наш и слабоумие наше, и это он

не научил нас любить нежно и сильно, и это его руки водили нашими, когда мы

рисовали здесь на стенах, и он виноват в идиотизме и похоти наших. О мерзкий

Перилло, -- скажет Савл, -- как ненавистен ты мне! И заплачет. Мы же будем

стоять растерянно, не зная, что сказать, чем успокоить его, нашего

гениального учителя и человека. На плиточном полу, переминаясь с ноги на

ногу, мы будем стоять, и жидкая грязь, оставленная второй сменой, будет

чавкать под нашими ногами и медленно и совсем незаметно начнет просачиваться

в брезентовые тапочки, за которыми столь долго мучилась в очереди наша

бедная мать. Однажды вечером, вечером одного из дней: мама, сегодня к нам в

класс угрюмо пришел Перилло. Он стер с доски все, что написал учитель, стер

тряпкой. Внимание, -- он, директор, сказал в тишине, -- с такого-то числа

эта специальная школа со всеми ее химикалиями, лампочками Фарадея,

волейбольными мячами, чернильницами, досками, полудосками, картами и

пирожками и прочими танцами-шманцами объявляется Образцовой Ударной имени

отечест-венного математика Лобачевского специальной школой и переходит на

тапочную систему. Класс зашумел, зашумел, а один мальчик, -- я не помню, а

может быть просто не понимаю, как его зовут, а может быть этим мальчиком был

я сам, -- этот мальчик закричал, почему-то очень закричал, вот так:

а-а-а-а-а-а-а-а! Извини, мама, я понимаю, вовсе не обязательно показывать,

как именно кричал мальчик, тем более, что папа отдыхает, достаточно просто

сказать, что один мальчик закричал, мол, очень сильно и неожиданно крикнул,

и не обязательно показывать, что он крикнул вот так: а-а-а-а-а-а-а! При этом

он полностью открыл рот и высунул язык и мне показалось, что у него

необыкновенно красный язык, наверное мальчик болен, и у него начался

приступ, -- так я подумал. Я должен заметить, мама, у него действительно

очень красный и длинный язык с фиолетовыми пятнами и прожилками, будто

мальчик пьет чернила, прямо удивительно. Было похоже, что он сидит у врача

ухо-горло-нос и врач просит сказать его "а", и мальчик открывает рот и

старательно говорит, а вернее, кричит: а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Он кричал

целую минуту и все глядели на него, а потом он перестал кричать и совсем

тихо спросил, обращаясь к директору: а что это значит? И тут все вспомнили,

что мальчик заикается, что ему иногда трудно дается переход с гласного звука

на согласный, и тогда он застревает на гласном и кричит, потому что ему

обидно. И вот он закричал сегодня: а-а-а-а-а-а-а-а-а! Он хотел спросить у

директора: а что это значит, -- только и всего. И наконец он спросил и

директор Перилло сквозь зубы ответил: тапочная система -- это такое

положение вещей, при котором всякий ученик покупает тапочки и, приносит их в

школу в специальном мешочке с лямочками. Придя в школу, ученик снимает

обычную обувь свою и надевает принесенные тапочки, а опустевший мешок

заполняет обычной обувью и сдает в гардероб нянечке вместе с пальто и

шапкой. Понятно ли я объясняю? -- спросил директор и мутно посмотрел во все

концы света. И тут мальчик опять страшно закричал, на сей раз был другой

звук: о-о-о-о-о-о-о! Я больше не буду, мама, не знаю, как мог я забыть, что

папа дремлет у себя в кабинете с газетой в руках, он, очевидно, устал, у

него такая тяжелая работа, столько дел, столько загубленных судеб, бедный

папочка, я больше не буду, мама, я лишь закончу. И вот мальчик закричал:

о-о-о-о-о-о-о! -- а затем выговорил: очень приятно. Перилло собрался уже

уходить, когда мы, то есть я и он, другой, мы встали и заявили: Николай

Горимирович, мы обращаемся к вам лично и в вашем открытом и честном лице ко

всей администрации в целом с просьбой разрешить нам носить один мешок на

двоих, поскольку нашей матери будет в два раза труднее шить два мешка,

нежели один. На что директор, переглянувшись с учителем, так, словно они оба

знали нечто, чего больше никто не знал, как будто они знали более нашего,

ответил: каждый ученик Образцовой Ударной имени отечественного математика

Лобачевского специальной школы обязан иметь свой собственный мешок с

лямками, на каждого -- по мешку. И до тех пор, покуда вы считаете, что вас

двое, вы должны иметь два мешка -- ни больше ни меньше. Если же вы

полагаете, что вас десять, то имейте десять мешков. Черт возьми! -- мы

громко и разгневанно, -- лучше бы нас совсем не было, вы не приставали бы

тогда к нам с вашими проклятыми мешками и тапочками, бедная мама, тебе

придется шить два мешка, сидя до глубокой ночи, ночи напролет, на швейной

машине строча -- тра-та-та, тра-та-та, навылет, сквозь сердце, да лучше бы

мы навсегда обратились в лилию, в нимфею альба, как тогда, на реке, только

навсегда, до конца жизни. Разгневанно. Директор Перилло достал из

внутреннего кармана пиджака мятый платок и тщательным образом протер свою

веснущатую, рыжую, вмятую в череп лысину. Он сделал это, чтобы скрыть

растерянность, он растерялся, он не ожидал, что в его школе есть такие

разгневанные учащиеся. И он сказал угрюмо: ученик такой-то, я не

предполагал, что здесь имеются люди, способные до такой степени потерять мое

доверие к ним, как это сделали сейчас вы. И если вы не желаете, чтобы я

исключил вас из школы и передал ваши документы т у д а, то немедленно

садитесь и пишите объяснительную записку о потерянном доверии, вы обязаны

объяснить мне все, и в первую очередь вашу вздорную псевдонаучную теорию о

превращении в лилию. Сказав так, Перилло повернулся, щелкнул по-военному

каблуками -- в школе говорили, что директор служил в одном батальоне с самим

Кузутовым -- и вышел, хлопнув дверью. Рассерженно. Весь класс посмотрел в

нашу сторону, высунул красный ядовитый язык, прицелился из рогатки и

хихикнул, потому что весь этот класс, как и все прочие в специалке, --

глупый и дикий. Это они, идиоты, вешают кошек на пожарной лестнице, это они

плюют друг другу в лицо на больших переменах и отнимают друг у друга пирожки

с повидлом, это они незаметно мочатся друг другу в карман и подставляют

ножки, это они выкручивают друг другу руки и устраивают "темные", и это они,

идиоты, изрисовали двери кабинок.

Но отчего ты так сердишься на своих товарищей, -- говорит нам наша

терпеливая мать, -- разве ты сам не такой, как они? Если бы ты был иным,

лучше их, мы не отправили бы тебя учиться в спецшколу, о, ты не

представляешь, каким счастьем это было бы для меня и для отца! господи, я

наверное стала бы самой счастливой матерью. Нет, мама, нет, мы совершенно

другие люди, и с теми мозгляками нас ничто не связывает, мы несравненно выше

и лучше их во всех отношениях. Естественно, со стороны может показаться,

будто мы такие же, а по успеваемости хуже нас вообще никого нет, мы не в

состоянии запомнить до конца ни одного стихотворения, а тем более басню, но

зато мы помним вещи поважнее. Недавно Водокачка объясняла тебе, что у нас --

твоих сыновей -- так называемая избирательная память, и это чрезвычайно

верно, мама, такого рода память позволяет нам жить, как хочется, ибо мы

запоминаем лишь то, что нужно нам, а не тем кретинам, которые берут на себя

смелость учить нас. Знаешь, мы даже не помним, сколько лет уже просидели в

спецшколе, а иногда забываем названия школьных и просто предметов, не говоря

о каких-то там формулах и определениях -- их мы абсолютно не знаем. Однажды,

год или три спустя, ты нашла для нас репетитора по какому-то предмету,

возможно, по математике, и как водится, мы ходили к нему заниматься, за

каждое занятие он брал столько-то рублей. То был дорогой и знающий педагог,

и примерно на втором занятии он сообщил нам: молодой человек, -- нет, я

ошибся, он использовал прилагательное усеченной формы: млад человек; млад

человек, вы -- уникум, все, что вы знаете по предмету -- это ничто. Когда мы

пришли на третье занятие, он оставил нас одних в квартире, а сам побежал в

магазин за пивом. Было лето, жарко, мы приезжали на занятия с дачи, было

невыносимо, мама. Репетитор сказал нам: а, здрасьте, здрасьте, млад человек,

а я заждался, -- потирая руки, -- заждался, жарко, ибо лето, деньги

принесли? Давайте, я заждался, совершенно ни копейки, побудьте, спущусь за

пивом, считайте, что вы дома, займитесь хоть рисованием, покормите гуппи ,

лампочка в аквариуме перегорела, вода мутная, но когда рыбка подплывает к

стеклу, можно наблюдать, рассматривайте, да, кстати, посмотрите и Рыбкина,

он на полке, это разборник, разборник задач, рекомендую такой-то номер,

исключительно любопытно, едет велосипедист, представляете? добирается из

пункта в пункт, интереснейшая ситуация, жара стоит невозможная, я заждался,

ни копейки во всем доме, соседи все на юге, занять положительно не у кого, в

общем, я побежал, устраивайтесь, занимайтесь чем придется, только не лазайте

в холодильник, там все равно ничего нет -- пусто, итак, за пивом, за пивом и

еще раз за пивом, чтобы не было мучительно больно. Рассеянно. Нет,

сосредоточенно. Вертясь перед зеркалом. Когда репетитор вернулся с пивом --

тридцать бутылок, мама, -- он спросил нас, умеем ли мы играть в шахматы.

Умеем, отвечали мы. Именно в тот день мы придумали новую фигуру, она

называлась конеслон и могла ходить крест-накрест или вовсе не ходить, то

есть пропускать ход, стоять на месте. В таком случае игрок просто говорит

партнеру: ходит конеслон, а в действительности конеслон стоит как вкопанный

и тускло смотрит во все концы света, как Перилло. Репетитору ужасно

понравилась идея новой фигуры, и он, когда мы потом приезжали к нему, часто

напевал на мотив из Детей капитана Блэда: конеслон, конеслон, улыбнитесь, --

и пил пиво, и мы никогда больше не занимались по предмету, мы играли в

шахматы и нередко обыгрывали репетитора. Так что у нас неплохая память,

мама, она, скорее, избирательная, и ты не должна огорчаться. И тут мы трое,

сидящие на кухне, услышали голос отца нашего и поняли, что он уже не дремлет

в кресле, но движется по коридору, стуча шлепанцами и шурша свежими

вечерними газетами. Он шел устало и долго и кашлял -- это и был его голос, в

этом его голос и выражался. Добрый вечер, папа в старой пижаме, не

огорчайся, что она старая, когда-нибудь мама сошьет или купит тебе новую, и

Те Кто Придут будут интересоваться: шили или покупали, шили или покупали,

шили или покупали? Наш прокурор-отец очень крупный: когда он стоит в дверях

кухни, то заслоняет своей клетчатой пижамой весь проем, он стоит и

спрашивает: что случилось, почему вы кричите здесь, в моем доме, вы что --

все с ума посходили? Я думал, опять приехали ваши дурацкие родственники, все

сто человек сразу. Какого черта, строго говоря! Неужели нельзя тише, ты

распустила своего щенка донельзя, у него, ясное дело, сплошные двойки. Нет,

папа, суть не в этом, понимаешь, конеслон вошел в мои сны, как в кожаную

перчатку входит красный мужской кулак, и у него, у бедняги,

избирательная память, у конеслона. Что за ерундистика, не желаю слушать твой

бред, -- сказал мне отец. Он сел на табуретку, причем могло показаться, что

вот-вот она рухнет под тяжестью этого навсегда усталого тела, и он встряхнул

ворох газетных страниц, дабы расправить их, и ногтем отчеркнул какую-то

заметку под рубрикой о б ъ я в л е н и я. Послушай, -- обернулся он к

матери, -- здесь напечатано: куплю зимнюю дачу. Как ты на это смотришь, не

продать ли наш дом этому типу, он наверняка подлец и проходимец,

какой-нибудь прораб или завхоз, и деньги-то у него, конечно, есть, иначе он

не стал бы давать объявление. Я сейчас сидел и думал, -- продолжал отец, --

на кой хрен нам нужна наша халупа, там же нет ничего хорошего: пруд грязный,

соседи все -- хамье и пьяницы, а ремонт один чего стоит. Но гамак, --

сказала мама, -- как славно полежать в гамаке после трудного дня, ты ведь

так любишь. Гамак я могу повесить и в городе, на балконе, -- сказал отец, --

правда, он займет весь балкон, но зато туда, на балкон, не зайдет ни один

родственник, вот что главное, мне надоело держать дачу для твоих

родственников, ты понимаешь или не понимаешь этого дела? Продать, и все тут,

и никаких тебе налогов, стекольщиков, кровельщиков и прочее, тем более, что

моя пенсия не за горами, а? Как знаешь, -- сказала мама.

И тогда я -- на сей раа это был именно я, а не тот одноклассник,

который столь мучительно заикался -- тогда я заорал отцумоему:

а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Я заорал так громко, как никогда в жизни еще не

кричал, я хотел, чтобы он услышал и понял, что означает крик сына его:

а-а-а-а-а-а-а-а-а! волки на стенах даже хуже на стенах люди люди их лица это

больничные стены это время когда ты умираешь тихо и страшно а-а-а-а-а

сжавшись в утробный комок лица которые ты никогда не видел но которые

увидишь годы спустя это прелюдия смерти и жизни ибо тебе обещано жить чтобы

мог ощутить ты обратный ход времени чтобы учился в спецшколе и любил

бесконечно учителку Вету Ветку акации хрупкую женщину в тугих шуршащих при

ходьбе чулках девочку с маленькой родинкой около сладкого и призывного рта,

дачницу с глазами ветреной лани глупую и продажную девку с пригородной

электрической платформы над которой виадук и часы и бьющиеся на снежном

ветру снежном ветру провода а выше а-а-а-а-а летучие молодые звезды и грозы

летящие сквозь лета, -- я опоздал? извините, ради бога, Вета Аркадьевна, я

провожал мать, она уехала к родственникам на несколько дней, в другой город,

впрочем, я полагаю, вам неинтересно, честно говоря, я и не знаю, что

сделать, чтобы вам стало интересно, ну вот, я придумал, давайте поедем

куда-нибудь, давайте в парк или в ресторан, вам, наверное, холодно,

застегнитесь, почему вы смеетесь, разве я сказал что-то смешное, ну,

перестаньте, пожалуйста, что? вы хотели бы на дачу? но мы давно продали

дачу, у нас нет дачи, потому что отец ушел на пенсию, давайте в ресторан, у

меня вчера появились деньги, не слишком много, но есть, я теперь работаю в

одном министерстве, ну что вы, нет, я никакой не инженер, что? я не слышу,

идет электричка, отойдите от края, для чего я написал вам записку? черт

возьми, я не могу ответить так сразу, нам необходимо побеседовать,

где-нибудь посидеть, давайте поедем в ресторан, ладно? что? на электричке?

разумеется, здесь же нет стоянки, здесь загородная местность, точнее,

пригородная, по дороге я все расскажу, все очень важно, важнее, чем вы

думаете, это важнее, важнее, представляете, когда-то, вероятно, довольно

давно, я приезжал сюда, на заснеженную платформу, вместе с матерью, вы,

наверное, знаете, тут, если по ходу поезда -- и налево, будет кладбище, там

похоронена моя бабушка -- и-и-и-и-и-и -- так же, как сейчас, шли электрички,

товарные, скорые -- осторожно, мама, не поскользнись -- или то была иная

платформа? они все так похожи, -- большое белое кладбище, церковь, но прежде

-- рынок, рынок, там следует купить семечки, женщины в крестьянских платках,

пахнет коровой, молоком, длинные столы и навесы, несколько мотоциклетов у

входа, рабочие в синих фартуках выгружают ящики из грузовика, от переезда,

где шлагбаум и полосатая будка, слышится хриплый сигнальный звонок, две

собаки сидят у мясной лавки, вдоль забора -- очередь за керосином, лошадь,

которая привезла цистерну, на лошадь падает снег с дерева, под которым она

стоит, но лошадь белая, и потому снег на ее крупе почти незаметен. Еще --

водоразборная колонка, вокруг -- заледеневшие потеки, посыпанные песком, еще

-- окурки, брошенные в сугроб, еще -- инвалид в телогрейке, продающий

сушеные грибы на нитке. Колесо от телеги, прислоненное к мусорному баку.

Мама, мы зайдем к бабушке или сразу к маэстро? К бабушке, -- отвечает мать,

-- прежде все же к бабушке, она ждет, мы давно у нее не были, просто

нехорошо, она может подумать, что мы совсем забыли о ней, поправь шарф и

надень перчатки, где носовой платок, бабушка будет недовольна твоим видом.

Миновать железные, с выпуклыми литыми узорами ворота, купить букет бумажных

цветов -- ими торгует слепая старуха у церкви, выйти на центральную аллею,

затем повернуть направо. Идти, пока не увидишь беломраморного ангела в

образе молодой женщины. Ангел стоит за синей оградой, сложив за спиной

хорошие большие крылья и опустив голову: он слушает гудки поездов -- линия

проходит в километре отсюда -- и оплакивает мою бабушку. Мама ищет ключ от

ограды, то есть от висячего замка, который замыкает ограду, калитку в

ограде. Ключ лежит где-то там, в приятно пахнущей маминой сумочке -- вместе

с пудреницей, флакончиком духов, кружевным платком, спичками (мама, конечно,

не курит, но спички носит на всякий случай), паспортом, клубочком бумажной

бечевки, вместе с десятком старых трамвайных билетов, губной помадой и

мелочью на дорогу. Мама долго не может отыскать ключ и волнуется: ну где же

он, Господи, я хорошо помню, что он был, неужели мы не попадем сегодня к

бабушке, так обидно. Но я знаю, что ключ непременно отыщется, и спокойно жду

-- нет, неправда, я тоже волнуюсь, потому что боюсь ангела, я немного боюсь

ангела, мама, он такой мрачный. Не говори глупостей, он не мрачный, он

скорбный, он оплакивает бабушку. Наконец ключ находится, и мама начинает

открывать замок. Получается не сразу: в скважину ветром надуло снега и ключ

не входит, и тогда мама прячет замок в ладони, чтобы он согрелся, и снег в

скважине растаял. Если это не помогает, мама склоняется над замком и дышит

на него, будто оттаивает чье-то замерзшее сердце. Наконец, замок щелкает и

открывается -- разноцветная зимняя бабочка, сидевшая на ветке бузины,

пугается и летит к соседней могиле; ангел лишь вздрагивает, но не улетает,

он остается с бабушкой. Мама скорбно отворяет калитку, приближается к ангелу

и долго глядит на него -- ангел осыпан снегом. Мама наклоняется и достает

из-под скамейки сорговый веник: мы купили его однажды на рынке. Мама сметает

снег со скамейки, потом поворачивается к ангелу и счищает снег с его крыльев

(одно крыло повреждено, надломлено) и с головы, ангел недовольно морщится.

Мама берет небольшую лопатку -- стоит за спиной ангела -- и очищает от снега

бабушкин холм. Х о л м, п о д к о т о р ы м б а б у ш к а. Затем мама

присаживается на скамейку и берет из сумочки платок, чтобы вытирать свои

грядущие слезы. Я стою рядом, мне не особенно хочется сидеть, мама, не

особенно, спасибо, нет, я постою. Ну вот, -- говорит мама своей матери, --

ну вот мы и пришли опять, здравствуй, дорогая, видишь, у нас снова зима, не

холодно ли тебе, может быть, не нужно было убирать снег, было бы теплее,

слышишь, идет поезд, сегодня воскресенье, мама, в церкви много народу, у нас

дома -- тут по щекам моей мамы скользят первые слезы -- у нас дома все

хорошо, с мужем (мама называет имя отца моего) не ссоримся, все здоровы, сын

наш (мама называет мое имя) учится в таком-то классе, с учебой у него лучше.

Неправда, мама, неправда, думаю я, у меня с учебой так худо, что Перилло не

сегодня-завтра исключит меня из школы, думаю я, и я стану продавать бумажные

цветы, как та старуха, думаю я, но вслух говорю: бабушка, я ужасно стараюсь,

ужасно, я непременно закончу школу, не волнуйся, пожалуйста, и стану

инженером, как дедушка. Больше я ничего не могу сказать, поскольку чувствую,

что сейчас заплачу. Я отворачиваюсь от бабушки и смотрю вдоль аллеи: в конце

ее, у забора, играет с собакой маленькая девочка -- здравствуй, девочка с

простой собакой, я всякий раз вижу тебя здесь, знаешь, что я хочу сообщить

тебе сегодня, я обманываю свою бывшую бабушку, мне как-то неловко огорчать

ее, и я говорю неправду, никогда и никто из нас, недоумков, не станет

инженером, мы все способны лишь продавать открытки или бумажные цветы, как

та старуха у церкви, да и то вряд ли: мы наверное ни за что не научимся

делать такие цветы, и нам нечего будет продавать. Девочка уходит и уводит

собаку. Я замечаю, что бабочка, которая сидит теперь в трех шагах от меня,

на излуке высокого снежного свея, расправляет крылья, собираясь взлететь. Я

распахиваю калитку и бегу, но бабочка замечает меня раньше, чем успеваю

накрыть ее шапкой своей: скрывается меж кустарников и крестов. По колено в

снегу бегу я за ней, скорбно, стараясь не глядеть на фотографии тех, кого

нет; их лица освещены заходящим солнцем, лица их улыбаются. Сумерки

спускаются из глубины неба. Бабочка, мелькавшая иногда тут и там, совсем

пропадает, и ты остаешься один посреди кладбища.

Ты не знаешь, как вернуться тебе к скорбящей матери твоей, и

направляешься в ту сторону, откуда слышны гудки паровоза -- в сторону линии.

Паровоз, синий дым, гудок, какое-то пощелкивание внутри механизма, синяя --

нет, черная кепка машиниста, он выглядывает из окна кабины, смотрит вперед и

по сторонам, замечает тебя и улыбается -у него усы. Тянет руку вверх, туда,

где, очевидно, приборы и ручка сигнала. Ты догадываешься, что через секунду

будет еще один гудок -- паровоз вскрикнет, очнется, дернет и потянет за

собою вагоны, начнет пускать пар и, набирая скорость, отдуваться. Мягко,

сутулясь в неуклюжем стеснении от собственной необъяснимой силы, он укатит

за мост, пропадет -- растает, и отныне ты никогда не найдешь утешения: о,

эта утрата: где отыскать его, черный, как грач, паровоз, где повстречать

усатого машиниста, и где еще раз увидеть потрепанные -- именно эти, а не

иные -- вагончики в заплатах, коричневые, грустные и скрипучие. Пропадет --

растает. Запомнишь голос гудка, пар, вечные глаза машиниста, подумаешь,

сколько лет ему, где живет, подумаешь -- забудешь (пропадет -- растает),

вспомнишь однажды и не сумеешь поведать ничего кому-то другому -- обо всем,

что видел: о машинисте и паровозе и о составе, который оба они увезли за

мост. Не сумеешь, не поймут, странно глянут: мало ли паровозов. Но если

поймут -- удивятся. Пропадет -- растает. Грач-паровоз, паровоз-грач.

Машинист, вагоны, качающиеся на рессорах, кашель сцепщика и рожок. Дальняя

дорога, карточные домики за полосой отчуждения -- казенные и частные, с

палисадниками и с яблочными простыми садами, в окнах -- свет или бликующая

темнота, там и здесь -- неведомая и непонятная тебе жизнь, люди, которых ты

никогда не узнаешь. Пропадет -- растает. Стоя в протяжных сумерках -- руки в

карманах серого демисезонного пальто, -- мыслишь поезду быструю путевую

ночь, хочешь добра всем кочегарам, обходчикам и машинистам, желаешь им

путевой доброй ночи, где будут: сонные лица вокзалов, звоны стрелок,

паровозы, пьющие из Г-образных хоботов водокачек, крики и ругань

диспетчеров, запах тамбура, запах перегоревшего угля и чистого постельного

белья, запах чистоты, Вета Аркадьевна, чистого снега, в сущности, запах

зимы, самого ее начала, это важнее всего -- вы понимаете? Боже мой, ученик

такой-то, отчего вы так кричите, просто неудобно, на нас смотрит весь вагон,

разве нельзя беседовать обо всем вполголоса. Тогда ты встаешь, выходишь на

середину вагона и, подняв руку в знак приветствия, говоришь: граждане

пригородные пассажиры, я прошу вашего прощения за то, что беседовал столь

громко, мне очень жаль, я поступал неправильно; в школе, в специальной

школе, где я когда-то учился, нас учили отнюдь не этому, нас учили

беседовать вполголоса, о чем бы ни шла речь, именно так я и старался

поступать всю жизнь. Но сегодня я необыкновенно взволнован, сегодня

исключительный случай, сегодня я, вернее, на сегодня я назначил свидание

моей бывшей учительнице, написав ей взволнованную записку, и вот учительница

пришла на заснеженную платформу, дабы увидеться со мной спустя столько-то

лет, вот она сидит здесь, в нашем электрическом вагоне, на желтой

электрической скамейке, и все, что я говорю ей сейчас и скажу еще -- все на

редкость важно, поверьте, вот почему мой голос звучит несколько громче

обычного, спасибо за внимание. Взволнованно. Ты хочешь вернуться к Вете, но

тут кто-то кладет тебе на плечо руку. Ты оборачиваешься: перед тобой --

строгая женщина сорока с лишним лет, чуть седая, в очках в тонкой

позолоченной оправе, у женщины зеленые глаза и вертикальные и мучительно

знакомые складки у рта. Вглядись -- это твоя терпеливая мать. Она уже битый

час ищет тебя по всему кладбищу: где ты пропадал, противный мальчик, зачем

ты опять уставился на паровозы, она думала, с тобой что-то случилось, уже

совсем темно. Отвечай просто и с достоинством: дорогая мама, я увидел зимнюю

бабочку, побежал за ней и потому заблудился. Идем немедленно, -- сердится

мать, -- бабушка зовет тебя, она просит показать, как ты научился играть на

аккордеоне, сыграй ей что-нибудь скорбное, печальное -- ты слышишь меня? и

не смей отказываться. Бабушка, ты слышишь меня? Я сыграю тебе пьесу Брамса,

называется Картошка, но я не уверен, хорошо ли разучил ее. Я беру аккордеон

-- инструмент в черном чехле стоит на снегу аллеи, снимаю чехол и сажусь на

скамейку. На кладбище вечер, но белый ангел -- он рядом -- хорошо виден мне,

сидящему с аккордеоном три четверти. Ангел расправил крылья свои и осенил

меня скорбным вдохновением: и-и-и -- раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три,

во саду ли, в огороде ль девушки гуляли, гуля-я-яли, раз-два-три,

раз-два-три, не плачь, мама, а то я перестану играть; бабусе хорошо, не надо

расстраиваться, раз-два-три, раз-два-три, гуля-я-яли, у нее тоже была

избирательная память, у бабушки, гуля-я-яли. Ты помнишь, как звучит

аккордеон на морозном воздухе кладбища ранним вечером, когда со стороны

железной дороги доносятся звуки железной дороги, когда с далекого моста у

самой черты города сыплются и сквозят в оголенных ветвях бузины фиолетовые

трамвайные искры, а из магазина у рынка -- ты хорошо слышишь и это --

разнорабочие увозят на телеге ящики с пустыми бутылками; бутылки

металлически лязгают и звенят, лошадь стучит подковами по ледяному

булыжнику, а рабочие кричат и смеются -- ты ничего не узнаешь и про этих

рабочих, и они тоже ничего о тебе не узнают, -- так помнишь ли ты, как

звучит твоя Баркаролла на морозном воздухе кладбища ранним вечером? Зачем ты

спрашиваешь меня об этом, мне так неприятно вспоминать то время, я устал

вспоминать его, но если ты настаиваешь, я отвечу спокойно и с достоинством:

мой аккордеон звучит в те минуты одиноко. Могу ли я задать тебе следующий

вопрос, меня интересует одна деталь, я собираюсь проверить твою, а заодно и

свою память: в те годы, когда ты или я, когда мы навещали вместе с матерью

нашу бабушку, чтобы сыграть ей на аккордеоне новую пьесу или пересказать

коротко содержание новой прочитанной нами повести из серии книга за книгой,

-- в те годы наш учитель Норвегов был еще жив или уже умер?

Видишь ли, годы, о которых мы теперь беседуем вполголоса, тянулись

довольно долго, они тянулись и тянулись, за это время наставник Савл успел и

пожить и умереть. Ты имеешь в виду, что он сначала жил, а затем умер? Не

знаю, во всяком случае он умер как раз посреди этих долгих растянутых лет, и

лишь в конце их мы повстречались с учителем на деревянном перроне нашей

станции, и в ведре у Норвегова плескались какие-то водяные животные. Но я не

понимаю, в каком именно конце указанных лет произошла наша встреча -- в том

или другом. Я объясню тебе, когда-то в каком-то научном журнале (я показывал

отцу нашему эту статью, он полистал и тут же выбросил весь журнал с балкона,

причем, выбрасывая, несколько раз выкрикнул слово а к а т о в щ и н а) я

прочитал теорию одного философа. К ней было предисловие, мол, статья

печатается в беспорядке дискуссии. Философ писал там, что, по его мнению,

время имеет обратный счет, то есть, движется не в те сторону, в какую, как

мы полагаем, оно должно двигаться, а в обратную, назад, поэтому все, что

было -- это все еще только будет, мол, истинное будущее -- это прошлое, а

то, что мы называем будущим -- то уже прошло и никогда не повторится, и если

мы не в состоянии вспомнить минувшего, если оно скрыто от нас пеленою

мнимого будущего, то это не вина, но беда наша, поскольку у всех у нас

поразительно слабая память, иначе говоря, подумал я, читая статью, как у

меня и у тебя, как у нас с тобой и у нашей бабушки -- избирательная. И еще я

подумал: но если время стремится вспять, значит все нормально, следовательно

Савл, который как раз умер к тому времени, когда я читал статью,

следовательно Савл еще б у д е т, то есть придет, вернется -- он весь

впереди, как бывает впереди непочатое лето, полное великолепных речных

нимфей, лето лодок, велосипедов и лето бабочек, коллекцию которых ты,

наконец, собрал и отправил в большом ящике из-под заграничных яиц в нашу

уважаемую Академию. Посылку ты сопроводил следующим письмом: "Милостивые

государи! не раз и не два устно (по телефону) и письменно (по телеграфу)

просил я подтверждения слухов о проведении академического энтомологического

конкурса имени одного из двух меловых стариков, стоящих во дворе нашей

специальной школы. Увы, я не получил никакого ответа. Но, будучи страстным и

в то же -- имеющее обратный ход -- время беззаветно преданным науке

коллекционером, я считаю своим долгом предложить высокому вниманию вашего

ученого совета мою скромную коллекцию ночных и дневных бабочек, среди коих

вы найдете как летних, так и зимних. Эти последние представляют,

по-видимому, особый интерес, поскольку -- несмотря на многочисленность --

почти не заметны в природе и в полете, о чем ваш покорный слуга уже упоминал

в беседах со специалистами, в частности, с академиком А. А. Акатовым,

чрезвычайно тепло отозвавшимся о настоящей коллекции, насчитывающей ныне

более десяти тысяч экземпляров насекомых. О результатах конкурса прошу

сообщить по адресу: железная дорога, ветка, станция, дача, звонить

велосипедным звонком, пока не откроют". Ты заклеил конверт, и прежде чем

положить его к бабочкам в яичный ящик, написал на обратной стороне конверта:

лети с приветом, вернись с ответом -- крест-накрест, по диагоналям, крупно.

Так учила нас преподаватель русского языка и литературы по прозвищу

Водокачка, хотя, если искать человека менее всего похожего на водокачку --

как внешне, так и внутренне, то лучше нашей Водокачки никого не отыскать. Но

тут дело было не в сходстве, а в том, что буквы, составляющие само слово,

вернее половина букв (читать через одну, начиная с первой) -- это ее,

преподавателя, инициалы: В. Д. К. Валентина Дмитриевна Калн -- так ее звали.

Но остаются еще две буквы -- Ч и А, -- и я забыл, как расшифровать их. В

понятии наших одноклассников они могли бы означать что угодно, а между тем,

не признавалась никакая иная расшифровка, кроме следующей: Валентина

Дмитриевна Калн -- человек-аркебуза. Забавно, что и на человека-аркебузу

Калн походила не больше, чем на водокачку, но если тебя попросят

когда-нибудь дать ей, Водокачке, -- хотя непонятно, зачем и кому может

явиться в голову такая мысль -- более точное прозвище, ты вряд ли отыщешь

его. Пусть та преподаватель совершенно не была похожа на водокачку, --

скажешь ты, -- зато она необъяснимо напоминает само слово, сочетание букв,

из которых оно состоит (состояло, будет состоять) -- В, О, Д, О, К, А, Ч, К,

А.



1852567966553131.html
1852674008452584.html
1852734784990179.html
1852828664973480.html
1852961135656002.html